Сиалор

Музыка у нас в семье была жестокий бог

Мамсила
Музыка у нас в семье была жестокий бог

А пианино "Красный октябрь" с гладкими, красивыми, как зубы, желтовато-белыми клавишами, было алтарь бога. 

На нем бабушка приносила в жертву друг за дружкой сына – моего отца – и дочь. Бога музыки боялись и ненавидели, но всегда признавали его силу, и какую-то даже страшную правду, и красоту.

За отцом бабушка носилась кругами по кабинету с мухобойкой, чтобы усадить за инструмент. Тетка моя иногда скучно врала в музыкальной школе про пневмонию и уходила в загул, допустим, на месяц, и курила с одноклассницами во дворе, но дым был горек и отравлен неизбежностью расплаты. Потом бабушка все узнавала – ей звонила какая-нибудь Лариса Ицхаковна, справиться о здоровье Верочки, – и опять была мухобойка.

Когда в шесть лет меня привели в жертву музыкальной школе, первое, что спросила Лариса Ицхаковна, это как мой иммунитет. И не передалось ли мне слабенькое здоровье Верочки. А то она знает прекрасного врача Самуила Романовича, и можно сходить проконсультироваться.

– Не беспокойтесь, здоровье у Настюши отличное, – сказала бабушка, слегка дрогнув мускулом над верхней губой.

И это оказалась правда, но, думаю, просто потому что в моей жизни не было мухобойки.

И даже когда мы с подружкой решили сделать из пианино клавесин, чтобы эта замшелая хреновина звучала повеселее, и натыкали в молоточки канцелярских кнопок, меня отругали, хихикая. Повытаскивали кнопки, вызвали мастера-настройщика.

– А меня на твоем месте убили бы, наверное, – сказал отец.

Проживая детство без мухобойки, я никогда не прогуливала музыкальную школу, но несколько раз собиралась ее бросить.

Сначала я говорила маме.

Мама смотрела на меня с лицом партизанки Зои Космодемьянской.

Ее завораживала фортепианная игра, ей очень хотелось, чтобы я что-нибудь играла, но откуда-то она выудила педагогическую идею, что ребенка нельзя заставлять: есть, учиться, убираться в комнате, с кем-то дружить, с кем-то не дружить, и даже ходить на ненавистные уроки физики. По тем временам это была революционная идея, но мама следовала ей, как всякий революционер, истово.

старое пианино

Поэтому она мучительно говорила:

– Ну, если хочешь, бросай. 

Слушайте, ну вот это просто нехорошо, так делать. Это как если ты взобрался на только что построенную баррикаду, а у тебя с другой стороны не предполагаемый противник, а киоск с жвачками. 

И тогда я шла в гости к бабушке. 

– Собираюсь вот бросать музыкалку, – невзначай говорила я в коридоре.

– Даже думать не смей! – мгновенно принимала подачу бабушка. 

У бабушки были две категории аргументов, "ты такая талантливая" и "кому ты, дура, будешь нужна без музыкальной школы". То и другое была, конечно, полнейшая неправда. Но на этих качелях бабушка могла раскачиваться до самых высот аффекта, где я уже становилась дурой, идиоткой и бездарностью, иногда скотиной, которая губит свою жизнь почем зря.

Где-то на этом месте мы притормаживали, я сейчас понимаю, что дальше, буквально в 2-3 сантиметрах, находилась точка невозврата, и, возможно, мухобойка, но к пятидесяти с лишним годам бабушка научилась не переступать за грань, за волосок до нее отворачиваться от своего жестокого бога. 

Прямо как в музыке, напряжение нарастает, кажется, что сейчас пианист вместе с роялем сорвется в истерику, начнет раскачиваться в психозе, снимет трусы и выбросится из окна, но нет, как-то он выруливает в последний момент. И все такие – уууууф.

Мы с бабушкой в такие моменты шли пить чай. Она, страшно виноватая, вытаскивала шоколадные конфеты, которых я никогда не ела. 

– Зефира нет? – капризно говорила я.

– Нет зефира, нет, Настюша, – суетливо оправдывалась она.

После нескольких чашек чая бабушка с некоторой робостью шла на новый круг:

– А все-таки не бросай. Когда-нибудь поймешь, а поздно будет!

И я не бросала. 

И потом, постепенно, вынуждена была признать, что от музыкальной школы есть некоторая польза. 

Дополнительное измерение, в котором можно слушать мир. Знание, может быть, не о том, как строить доминантсептаккорд (тут я прямо редкостно бездарна), но как различать градиент человеческой самоиронии и деликатности. В нашей музыкальной школе этого добра было сколько хочешь. 

игра на пианино

Я думала, бабушка имела в виду это. 

Потом я наловчилась использовать музыку как домашнюю аптечку. Подобрала свои личные мелодии, позволяющие облегчить, например, злость, и головную боль, и те, которые помогают отрыдать горе, и те, которые вытаскивают из ямы наверх, и намекают на существование Бога или чего-то вроде него. 

Тогда я подумала, что бабушка имела в виду это.

А потом, уже к концу 90-х, бабушка извлекла из-под секретного замка памяти историю о том, как ее, бабушкина, бабушка оказалась в годы революции раскулаченной, бездомной, голодной и с пятилетней девочкой на руках – без мужа и семьи, без карточек на продовольствие, без имени и фамилии. Врагиня народа, которая пошла по домам новых хозяев жизни и предложила заниматься с детишками, учить их играть на пианино "Чижика" и "Собачий вальс". Так они с дочерью не умерли с голода в те несколько ледяных революционных зим. 

И тогда я подумала, не это ли бабушка имела в виду. Может быть, не до конца отдавая себе отчет, но надеясь, что в случае чего пианино спасет детей и внуков от голодной смерти, раз уже спасло один раз. 

Так что к нынешнему моменту музыкальная школа уже многократно себя оправдала. 

Но сегодня я случайно ткнула в ютубе прелюдию Баха до-мажор, наверняка вы ее слышали, ужасно простую, все ее играют, там-там-там-там-пара-рара, и дальше две минуты этих пара-рара. 

И это мгновенный провал, как в кроличью нору, в комнату, где на пианино "Красный октябрь" лежит стопка неглаженного белья и "Три мушкетера" с закладкой, и придется доразобрать уже эту чертову прелюдию, потому что совесть же надо иметь.

И свет кусками лежит на обоях с кувшинками и бело-желтых клавишах, у одной отколот уголок зуба. Где-то там, в плоскости клавиш, со мной все те, кто играл прелюдию Баха до меня, с того момента, как старик Бах ее сочинил. И как они жили, и какие у них были пальцы, и беглость, и удачливость, и волосы, и гладил ли их кто-нибудь по волосам.

А отец на кухне что-то готовит, он, конечно, считает, что играю я бездарно (полагаю, это правда), но он еще жив, жив, он дышит, и дедушка жив, он даже еще не болеет, и бабушка, и им можно позвонить по телефону с крутящимся диском, за который мне ужасно стыдно перед одноклассницами, я хочу кнопочный, модный, я хочу вырасти и закончить чертову музыкальную школу и заработать на телефон, я тороплю время, а оно невыносимо медленно плывет там-там-там-пара-рара там, где все они живы и со мной.

Фотоальбом со старыми фото

И может быть, бабушка имела в виду это тоже, этот вечный уголок в памяти, где меня еще никто из них не бросил. 

Но не спросишь, но не спросишь, но не спросишь, но не спросишь, но не спросишь, но не спросишь, но не спросишь, но не спросишь, но не спросишь, но не спросишь, но не спросишь, но не спросишь, но не спросишь…

Комментарии