Эвелина Чайка: "Я не готова передать своему ребенку хотя бы легкое чувство ненормальности нашей семьи"

06.09.2017 10:14
На сегодняшний день однополые браки в России официально не признаются. Других способов оформить отношения (партнерство, гражданский союз) у гомосексуальной пары тоже нет. Заключенные за границей однополые браки в России юридической силы не имеют. Хотя даже в самой закрытой стране мира – Северной Корее – признаются однополые браки, заключенные в других странах.

Тем не менее такие семьи в России есть. И их немало. И дети в однополых семьях тоже есть. Но статистика об этих семьях вряд ли кому-то известна. Гомосексуальные пары с детьми в России боятся жить открыто.

Мы поговорили c Эвелиной Чайкой, которая живет со своей партнершей и дочкой в Берлине, о том, с какими сложностями сталкиваются гомосексуальные семьи в России и Европе.




– Как давно ты живешь в Германии?

– Уже 12 лет. Мы с семьей переехали по еврейской эмиграции, когда мне было 18 лет. С моей женой Оксаной мы познакомились в Санкт–Петербурге, я уже жила в Германии, а в Питер приехала в гости. 

С Оксаной мы вместе уже больше 10 лет. Вообще, у нас интересная история знакомства. В короткий промежуток времени мы познакомились с Оксаной в ночном клубе, в интернете (я читала ее ЖЖ) и через общих друзей, и друг другу понравились, стали общаться. Потом оказалось, что это один и тот же человек.

– Т.е. когда вы познакомились, ты уже жила в Германии, а Оксана – в России?

– Да. И она переехала ко мне. Она не хотела уезжать из Питера, она даже Москву не рассматривала в качестве возможного места жительства, потому что очень любила Санкт-Петербург. Как и я. Мы с ней – фанаты нашего любимого города. Но тем не менее нам пришлось уехать. 

Я с детства понимала, что мне придется куда-то переехать, потому что общепринятый российский уклад жизни, менталитет – не совсем мой. А Оксана не хотела уезжать, переезжала очень долго и сложно. Но в итоге переехала.


– Как ее родители отнеслись к тому, что ты, получается, ее увезла из страны?

– Я никого не увозила. Она сама переехала, по собственному желанию. Это большая разница. Никаких проблем с ее родителями у меня не было. Родители ведь хотят всегда, чтобы дети были счастливы. У меня прекрасные отношения с ее родителями, Оксана дружит с моей мамой, у нас одна большая интеллигентная семья. Конечно, в любой семье есть споры, недопонимания. Но в этом плане у нас никогда не было никаких проблем. В нашей семье все друг друга искренне любят.

– Вам очень повезло с родителями.

– Да, наши родители – молодцы. Но это и наша большая работа. Например, мы ежегодно в отпуск едем на море с Оксаной и моей мамой. Иногда нам хотелось, конечно, вдвоем куда-то съездить. Но эта семейность требует работы и энергии. И мы эту энергию с удовольствием вкладываем, что дает свои плоды.

– Когда ты рассказала родителям о своей гомосексуальности?

– У многих подростков есть такое непреодолимое желание – прийти к родителям и сказать: "Мама, папа, я лесбиянка. И это навсегда!". У нас с Оксаной такого желания никогда не было.

Я всегда знакомила родителей со своими друзьями – и мальчиками, и девочками. А личная жизнь – это всегда было моей личной сферой, в которую они не лезли.


Когда я познакомилась с родителями Оксаны, они не спрашивали, какие между нами отношения. Кто я ей – просто друг или больше, чем просто друг. Возможно, они о чем-то догадывались. Возможно, нет. В любом случае понимание у них происходило медленно и постепенно. 

И однажды я пришла к маме, очень волновалась, надо сказать, и заявила: мама, у меня на следующей неделе свадьба! Она спросила: с Оксаной? Я ответила: ну, конечно.

И это было единственным нашим объяснением. Хотя мы до сих пор при родителях с Оксаной напоказ не целуемся, но я бы и с мужем этого не делала. Я считаю, что любые интимные проявления своих чувств при родителях – неуместны.



"У нас нет такого понятия – "отец ребенка"


– Когда вы решили, что вам нужен ребенок?

– Как только мы решили, что нам нужен ребенок, он у нас сразу и появился. Мы долго не рассуждали. Моя жена – очень талантливый, творческий человек, и она немного витает в своем мире. То есть мне нужно было подойти к ней и сказать: дорогуша, нам уже 28, пора бы нам уже детей. И она сказала: да, уже пора.

– А как у вас решалось, кто будет вынашивать и рожать?

– По этому поводу у нас не было никаких споров. Она однозначно не хотела этого, а я однозначно хотела. Так все и решилось. Другое дело, что в ребенке хочется видеть черты своего любимого человека… И в этом плане мне бы, конечно, хотелось, чтобы Оксана родила. Я завожу периодически разговоры о том, чтобы она родила второго. Но понимаю, что надежды мало, и придется опять мне рожать. Второго ребенка нам еще хочется.

– А про отца можно спросить?

– Да, конечно. Про моего отца?

– Нет, про биологического отца вашей дочки.

– Ах, это! У меня даже нет такого понятия. У нас был донор, а не отец. Мы воспользовались спермобанком, взвесив все "за" и "против". Смотри, у тебя есть твой муж, вы хотите ребенка. Ты представляешь в этом процессе участие еще какого-то третьего постороннего человека? Мы – не представляли. Какие вообще есть варианты? Кто-то использует друзей-геев, и такие пары воспитывают ребенка вчетвером.

Мы решили воспользоваться спермобанком. Если женщина здорова, и со спермой все в порядке, то это просто математика.


Это верно высчитанные дни и хорошее знание своего организма. Мы потратили полгода на то, чтобы эту математику хорошо просчитать. У нас был пакет тестов на овуляцию. Мы четко знали дни вплоть до часов, когда нужно это сделать. Мы заказали сперму по интернету, она пришла в специальном крио-контейнере. Нам привез все это курьер, вручил нам холодильник с загадочной улыбкой.

– Вы не рассматривали совсем вариант участия мужчины?

– Нет. Это измена.

– Услуга из спермобанка – платная?

– И очень дорогая! Одна попытка стоит около 2 000 евро. Страховка это не оплачивает. Мы решили воспользоваться спермобанком, потому что только в этом случае мы защищены от того, что в нашу семью когда-нибудь кто-то проникнет. От этого мы максимально защищены. 

Во-первых, сам донор подписывает бумаги, что он просто сдает свой биоматериал, во-вторых, сотрудники банка не имеют права никуда распространять личные данные. Мы выбрали спермобанк не немецкий, а заграничный. В немецком банке можно получить только информацию о цвете глаз, цвете волос и росте донора. А нам было важно увидеть лицо этого человека. 

Нам показали фотографию донора в детском возрасте. Мы слышали его голос, мы знаем всю историю его семьи, видели его медицинскую карту. Мы заплатили специально дороже за то, чтобы это был открытый донор.


Их не так много. То есть человек, который согласен на то, что если после 18 лет ребенок захочет с ним познакомиться, он предоставит такую возможность. Мы осознанно на это пошли. Мы хотим, чтобы у нашей дочери была такая возможность, если вдруг ей это будет нужно. 

Еще мы выбрали заграничный банк, потому что для нас было важно, чтобы донор жил как можно дальше от нас, тогда меньше вероятность, что наша дочка когда-то случайно познакомится со своим братом. Потому что если есть донор, то есть несколько детей от него. 

Когда мы выбирали донора, мы листали фотографии, смотрели на лица. Понимаешь, когда у тебя есть семья с любимым человеком, то важно выбрать такой тип внешности донора, который не будет чужеродным в вашей семье, который вольется в вашу семью. В итоге мы нашли донора, чья детская фотография – просто копия детских фотографий моей жены. Этого донора намного легче взять себе в семью, потому что потом, когда рождается ребенок, у тебя нет ощущения чужеродности. Ты понимаешь, что это – твое.

– Вы с Оксаной готовы к тому, что в 18 лет ваша дочка скажет: "Я хочу познакомиться со своим папой?"

– Я думаю, что она скажет – я хотела бы познакомиться с донором. Мы не апеллируем словом "папа". Если вдруг как-то социум на нее надавит, и она скажет – "папа", ок, ничего страшного. Мы открыты для любого ее решения. Главное, чтобы ей было хорошо.



"Если человек сам с собой честен, он способен себя защитить"


– То есть вы ей расскажете, как она появилась на свет?

– Да, расскажем, конечно. Другое дело, что этот рассказ должен соответствовать возрасту ребенка. Ответ на вопрос – "откуда я взялся?" – в 3 года будет один, а в 15 лет – совсем другой. Но у нас нет никаких проблем с этим, мы не будем ничего скрывать. Я думаю, что это самая лучшая стратегия, потому что тогда и у ребенка не будет никаких проблем. Некоторые боятся рассказывать правду своим детям, потому что боятся социума, школы, друзей.

Мне кажется, что если внутри себя человек ни в чем не сомневается, если он сам с собой честен, то он в состоянии отфильтровать придурков и себя защитить.


Наша дочка пока не ходит в детский сад, ей еще только 2 года. Но у нее очень много друзей. У нас большой двор с детской площадкой. В доме живет много семей с детьми. И никогда у нас не возникало никаких проблем. Иногда дети в песочнице спрашивают: а вы ее взяли в детдоме, как она получилась? Я говорю, что нет, мы ее взяли из животика, и у нее 2 мамы. Ребенок спрашивает: "А как это?" Если я вижу, что ребенок еще маленький, я говорю, чтобы он спросил у родителей.

– Как проходила твоя беременность? Оксана была включена в это твое новое состояние?

– Абсолютно целиком и полностью. Я – натура чувствительная, боюсь боли, все в себе ярко ощущаю. Все свои ощущения во время беременности я подробно Оксане описывала.

– А тебе не было обидно, что именно тебе приходится вынашивать ребенка, рожать, кормить?

– Так ведь это же кайф! Я этого хотела, я это получила.

– Вы рожали вместе?

– Да. И я себе не представляю, как бы я справилась без нее. Она все время была рядом, делала массаж спины. Я рожала без обезболивания, без нее мне было бы очень тяжело. Она – большая молодец.

– Про брак. В Германии есть официальное партнерство, которое может заключить гомосексуальная пара. Чем это партнерство отличается от обычного брака?

– Ничем. Наша свадьба была в Берлине. Мы сходили в ЗАГС, взяли список документов, необходимых для заключения брака. Список документов такой же, как и для брака между мужчиной и женщиной. В назначенный день пришли и расписались. Это абсолютно то же самое, что и обычный брак, только называется "партнерство". Когда меня кто-то спрашивает, мол, а кто она вам? Я отвечаю, что жена. Партнерша то есть? Ну да, ок, партнерша.


– Да, все абсолютно то же самое. Кроме ребенка. Когда я родила, нам предстояла процедура удочерения ребенка Оксаной. То, что мы находимся в браке – не играет роли почему-то. Ребенок является моей биологической дочерью, но не Оксаны. И если на 9-ом месяце беременности, например, что-то со мной случается, ребенка откачивают, а меня – нет, ребенок отправляется в детский дом. Несмотря на то, что мы в браке. 

Усыновление ребенка длится примерно год. И этот год я писала постоянно нотариальные бумаги, что в случае моей смерти ребенок переходит этому человеку. Ты ходишь по улицам, и тебе просто страшно! На тебе лежит огромная ответственность. Через год Оксана удочерила ребенка, и теперь у нас у обеих полноценные родительские права.

– В случае развода с кем останется ребенок?

– У нас абсолютно одинаковые права на дочку.

– Получается, несмотря на то, что ты – биологическая мать, Оксана может судиться за ребенка, и ребенок по решению суда может остаться с ней?

– Конечно. Обычно судьи в таких случаях склоняются к тому, чтобы оставить ребенка с матерью, с биологической в том числе. Но если я буду пить, курить и дебоширить, а Оксана будет прилежным родителем, то, скорее всего, ребенка отдадут ей.

– Вы в Берлине когда-нибудь сталкивались со случаями гомофобии?

– Нет. Когда я работала в крупном рекламном агентстве, мне дали полагающиеся 2 дня отпуска в честь бракосочетания, вся команда меня поздравила, подарила подарки.

Если кто-то меня спрашивает про мужа, я всегда с каменным лицом отвечаю: "У меня жена". Я не даю возможности людям на другую реакцию.


Я могу на улице познакомиться с бородатым мусульманином, и если у нас зайдет разговор на эту тему, я отвечу, что у меня жена. Даже если ему это не понравится, ему придется оставить это при себе. Но обычно я говорю это с милой улыбкой и люди улыбаются в ответ: "Ааа, ну теперь все понятно!".


– В сад она еще не ходит, но мы уже ходили вместе с женой знакомиться с воспитателями.

– И какая у них была реакция?

– Я не смотрю на их реакцию. Вернее так – у них была абсолютно нормальная реакция, потому что у них не было возможности на какую-то другую. С чем-то вопиющим, когда бы нам сказали "Фу! Вы лесбиянки! Выйдите отсюда!" – с таким я тут не сталкивалась. Мы живем в своем закрытом пузыре.

У нас обычная семья со своими стандартными заботами и проблемами – что купить, что приготовить, где погулять. В этих буднях у нас совершенно не возникает мысли, что наша семья как-то отличается от других.




"Мы с женой и ребенком боимся ехать в Россию"


– А в России были проблемы?

– Да. В Питере были. Идешь, например, из клуба, тебя догоняют, выливают на голову бутылку пива или избивают. Мент может привязаться, потому что ты не как девочка выглядишь.

Я однажды перепрыгнула через турникет в метро, меня догнал мент и начал бить. Он меня очень долго бил. Я ему сказала: "Как вы можете бить девушку?" Он ответил: "Ты для меня не девушка, а непонятно что, поэтому бить тебя можно".


Я знаю истории в Санкт-Петербурге, когда родители таскали своих детей по психологам, клали в больницу, не выпускали из дома.

– Это все такие подростковые проблемы. Я имею в виду, насколько сложно жить гомосексуальной семье с ребенком в России сейчас?

– О, это вообще не вариант. Мы с женой туда даже ехать с ребенком боимся. Нет, нет!

– То есть вы втроем с ребенком в России еще не были?

– Нет. И мы не хотим ехать. Боимся. Мои друзья говорят, что это глупо, что я перегибаю. Но я не готова рисковать.

– А чего вы боитесь?

– Я боюсь, что мне не дадут выехать обратно.

– Как это?

– У меня 2 паспорта – российский и немецкий, от российского я еще не отказалась, но подумываю это сделать, чтобы быть более защищенной. У нас для российских граждан есть такая мера пресечения, как закрытый выезд из страны. Я лично знаю людей, которых в аэропорту завернули, потому что у них были штрафы. И им понадобилось 3 месяца, чтобы доказать через суд, что никаких штрафов не было, что это ошибка. 

Я в прошлом году снимала документальный фильм о ЛГБТ-миграции из России в Европу. Я очень много общалась с беженцами из России. Многие пары бежали из России, потому что когда у них появились дети, к ним стали приходить представители социальных служб. И у них появилась конкретная опасность, что заберут ребенка.

Я знаю 5 семей с детьми, которые живут в России, они говорят, что у них нет никаких проблем. Но у них в порядке вещей то, что в семье есть мама и есть тетя Лена. Вторая женщина – не мама, а "тетя Лена". Для них нормально скрываться. Для меня – нет.

Если бы в нашей семьей я была бы мамой, а моя жена для ребенка была бы "тетей", тем самым я бы давала своему ребенку возможность сомневаться в том, что его семья – абсолютно нормальна.


Ребенку говорят что-то скрывать в школе, значит, у него есть ахиллесова пята, значит, его можно подвергнуть травле. Я не готова передать своему ребенку хотя бы легкое чувство ненормальности нашей семьи.



"Для меня быть левшой или быть лесбиянкой – это одно и то же"


– С одной стороны, когда я приехала сюда из Питера, я радовалась тому, что могу спокойно жить своей жизнью, завести семью, ребенка. Но, с другой стороны, это же нормально! Мы не должны радоваться тому, что нормально. Это все равно, что левша будет радоваться возможности спокойно ходить по улицам, знакомиться, заводить семью. 

Я к своему гомосексуализму отношусь настолько естественно и нормально, что у меня нет с этим никаких проблем. Для меня быть левшой или быть лесбиянкой – это одно и то же. Когда ты левша – ты же не стоишь в новой компании, не перетаптываешься с ножки на ножку, с ужасом думая – примут тебя тут или нет. Ты просто живешь.

– Вы хотите еще ребенка?

– Да.

– Представим, что родится мальчик...

– Я бы очень хотела мальчика.

– Вот, родится мальчик. Ты не думала о том, что мальчику в воспитании нужна будет мужская рука?

– И девочке тоже нужна мужская рука! Мужская модель воспитания нужна на самом деле всем. Этот вопрос мы решаем так же, как его решают в тех семьях, где папа – моряк дальнего плавания, или папа ушел. (Вот тут я не могу не вспомнить анекдот: "В России большинство детей воспитаны в однополом браке – мама, бабушка, ребенок" – прим. Лены Сай).

– И как?

– Какие-то секции, в которых преподаватель – мужчина. Друзья – мужчины. Мы просто стараемся искусственно подтягивать мужчин в наш круг.

– То есть у вас есть близкий друг – мужчина, который сможет общаться с ребенком, которому ваш ребенок сможет доверять?

– Сейчас такого мужчины нет, но я его обязательно найду. Если у нас будет сын, я с 4-х лет обязательно подберу для него секцию единоборств. Я сама занималась карате и знаю, что фигура сенсея очень важна. И сенсей может быть важнее и авторитетнее для ребенка, чем отец. Я думаю, что все это решаемо, что это не повод не рожать мальчика. Просто все надо делать с умом.

– Я читала много статей о том, что дети из однополых браков чаще становятся гомосексуалистами, чем дети из гетеросексуальных семей. Поэтому, ой-ой-ой, таким семьям надо запретить заводить детей!

– А мне встречались статьи и о том, что левшей (я опять со своим примером про левшей!) можно лечить. Я – правша. Но у меня вся семья – левши. И я всю свою жизнь пытаюсь научиться писать левой рукой. И даже уже достигла каких-то успехов в этом, но я – правша. И это нельзя никак изменить. 

Да, возможно, ребенок из гомосексуальной семьи посмотрит по сторонам и тоже захочет попробовать. Ок, пускай пробует, познавательный инстинкт, по-моему, никому не вредит. Но важно, что его сущности это никак не изменит. В конечном итоге ребенок все равно вернется на свою дорогу, которая ему предназначена.

Беседовала Елена Сай.

Фото: unsplash.com, pixabay.com
Понравилась статья? Подписывайтесь на нас: Facebook, Вконтакте, Instagram.
Поделиться: